Летающий велосипед

Кудашов и кукла

Кудашов продолжает заниматься человеком и наличием или отсутствием в нем «человеческого» или «кукольного». Не режиссер решает, что в спектакле будет актер-кукла. Она, кукла-актер, есть всегда – только ее вид меняется. Ею могут быть ряды гапитов, как в «Мы», или небольшие скульптуры в руках дочерей Иова в «Книге Иова», или фигуры, расставленные, как на шахматной доске, в «Шпиле». Актер наделяется пластикой куклы или изменяет пропорции своего тела за счет кукольного. Живой актер и кукла – одно целое, у них общие не только голос, жесты, как было раньше, но и тело, актер становится отчасти киборгом. Пусть не пугает это слово, речь не о техническом совершенстве, а об изменении природы куклы и человека. 

В «Шпиле» по У. Голдингу (БТК, 2016) персонажи-актеры совмещают черты марионетки и человека, жесты становятся резкими, «деревянными». Кудашов и актеры наращивают объем персонажа не подробностью психологических мотивировок, а прибавкой свойств – от марионетки, человека, деревяшки. Огневолосая Гуди (Анна Сомкина) тихо-тихо напевает «не было гвоздя, подкова пропала…» и, раскачивая в такт длинной, до пола, юбкой, мелкими неторопливыми шажками двигается по сцене. Кажется, не живой человек, а кукла, переставляемая невидимой рукой, спешит навстречу судьбе. А вот и широкоплечий Роджер (Михаил Ложкин) боком шагнул к ней, сначала высунувшись из-за плоской деревянной фигуры. Его пластика немного зажатая, скованная, кукольно-застывшая. Они – персонажи спектакля Кудашова, и они же – своевольные планшетные куклы, которых отец Джослин (Максим Гудков), главный герой «Шпиля», сложил в обыкновенное оцинкованное ведро, чтобы унести.

Взяться за постановку «Шпиля» У. Голдинга – это как самому начать строительство. Спектакль-заявление, спектакль-декларация или спектакль-итог. Желание Кудашова отметить десятилетие главрежства в БТК закономерно. Театр приобрел «лицо» с узнаваемыми чертами, эта условная физиономия принадлежит персонажу, который то притчи рассказывает, то хулиганит, грешит и кается, морализаторствует, сентиментальничает и наставляет на путь истинный. Не забудем, что «Шпиль» взят в работу после трех спектаклей по Ветхому Завету. «Шпиль» — словно бы о том, как делалась эта библейская трилогия. Джослин, как и Иов, почти вес спектакль «крутится» на наклонной площадке — вытянутой в глубину сцены. Теперь у этой площадки очертания креста. На заднике огромный светящийся круг для проекций, там появляется то лунная поверхность, то витражное окно храма, то растекаются кровавыми пятнами цветы омелы. Круглый экран завершает лежащее основание храма – получается человечек с раскинутыми руками и большой головой. Шпиль должен увенчать эту голову. Пока идет строительство — макет шпиля – призма венчает голову настоятеля Джослина. Во втором акте шпиль увеличился, и теперь Джослин полностью помещается внутри него, а ноги настоятеля становятся кривящимися опорами. Он заперт в шпиле, как в клетке. «Шпиль – это я!» — мог бы воскликнуть настоятель. Кудашов как будто слышит и реализует метафору напрямую. Отождествляя Джослина с храмом и потом со шпилем, режиссер и нам предлагает видеть в сооружении – живого человека. Шпиль – конструктивистская пирамида с белым шаром на верхушке. Условная фигура человека.

Живой человек приобретает отдельные черты куклы. Тетка Джослина (та же Анна Сомкина) – в маске с крючковатым носом, в лохматом сиренево-дымчатом парике а-ля XVIII век, с одеревеневшим телом – жесткий корсет скрывает верхнюю часть тела, вместо палок для опоры у нее в руках – берцовые кости. Ведьма как есть. Мелкая пластика актрисы делает ее тетку еще страшнее. Поворот головы у нее как удар хлыста. Смеха – удушливый и каркающий. Персонаж вселял веселый ужас, пугал и развлекал одновременно, стремясь огиньолить эпизод.

© 1931-2017 СПбГБУК «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»