На главную

prizrachek. 2008. 8 июня.

Быть пегим смертельно

Первая же мизансцена неотвратимо и прямо напомнила мне незабываемый спектакль Г.А.Товстоногова и М.Г.Розовского «История лошади». Вторая – тоже. И слёзы потекли сами. 
Вы знаете, я никоим образом не стану говорить, что подобные реминисценции плохи. Мне думается, что наоборот. Потому что практически прямые цитирования легендарного спектакля показались мне оправданной данью и низким поклоном создателей этого «Холстомера» тому «Холстомеру». А ещё мне подумалось, что любая новая постановка «Холстомера» сейчас, пока ещё столь живы воспоминания о «Холстомере» товстоноговском, уже навсегда со сцены сошедшем, не может этот последний игнорировать. Просто не получится.

И никак не могу обойти вниманием ту скрипку, которая начала перепиливать моё существо ещё в кромешной темноте до начала действия. Она первой настроила всё моё на истечения из глаз.

А вот дальше я, вероятно, всё же пойду вразрез с тем подзаголовком, что указан в программке: «История спасения одной души». Потому что я безнадèжно и бесповоротно испорчена атеизмом.
Для меня эта история навсегда будет историей ПЕГОГО. Который думал, что он – лошадь, но в глазах всех он с рождения был только ПЕГИМ, «коростой». Даже в глазах матери, которая быстро от него отвернулась. Да, для лошадей, собственно, в этом нет ничего противоестественного, но ведь Мужик I, сын Любезного и Бабы, здесь не очень-то лошадь. Или совсем не лошадь. Он – не «зеркало русской революции», а зеркало, отражающее и показывающее в истинном свете извращенную природу человеческих отношений и взаимоотношений.
ПЕГИЙ на всю жизнь был ПЕГИМ для всех, за что его и убивали, постепенно и с наслаждением, с полным сознанием верно вершимого. Потому что он – ПЕГИЙ, то есть, не такой, как все. В нём упорно не хотели видеть лошадь. А тот, кто увидел, убил его равнодушно. Он и сам был во многом «не таким», гусар Серпуховской, а в отсутствии чувства любви с ПЕГИМ схожим. Но что стоит вѝдение и понимание без любви? Ведь во всем остальном Серпуховской руководствовался теми же, для ПЕГОГО странными понятиями «мой» и «мои». Они оба умерли допрежь смерти. И их последняя встреча – это встреча двух мертвецов. А физический конец и столь разная посмертная судьба их тел меня занимает не очень.

Мне очень понравилось в спектакле – всё. Столь любимая мною «декорация»-трансформер, которая и выход в жизнь, и уход из неё, и денник, и дорожка для бега, и поле для выгула. И куклы. Особенно – «главная» кукла: разбитый, заезженный, отощавший мерин. У этой куклы не морда, у неё – лицо. И когда ПЕГИЙ смотрит в зал, от взгляда человеческих глаз делается жутко. Необычайно трогательный ПЕГИЙ-жеребенок. И голова-маска ПЕГОГО во времена самого счастливого периода его жизни. И какая-то журавлиная голова Бабы с антрацитовыми глазами-миндалинами. И «живые» костюмы с голосами, представляющие в спектакле людей. И Актеры. И свет. И дым, за который перед залом извинялся Р.Кудашов. Правильный дым, именно он создаёт эффект света почти фаворского, бьющего в зал из отверстой двери «оттуда» или «туда»: лучи становятся видимыми. Для кого-то, возможно, этот свет и будет «фаворским», но для меня он – свет зародившейся жизни, которую очень быстро убьют и превратят в отбывание повинности.
(В скобках. Просто правды ради и вследствие некоей, подчас, вероятно, неуместной въедливости. Единственное, что мне показалось нелепым, так это рысаки, скачущие галопом. В сцене импровизированного состязания Холстомера и Лебедя.)

Нет, я не могу читать этот спектакль, как некую библейскую притчу. Умозрительно такое прочтение понять могу, но реветь над этим – слуга покорный. А я ревела. Над ПЕГИМ. Но свидетельствую: спектакль успешно может читаться так, как предписывает эпиграф к нему: «…если пшеничное зерно, падши на землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» (Иоанн, гл. 12, ст. 24). Потому как беседовала после спектакля с человеком, именно так сей спектакль и прочитавшим. Вывод: создатели спектакля своей цели достигли, если хотели достичь именно такой цели.

Ну а атеисту и отрицателю в удел достаётся лишь реветь над извечной судьбой маргинала. Я совершенно искренне и проревела практически весь спектакль, стараясь не очень мешать всхлипами соседям по местонахождению. А ведь это замечательно, знаете ли! Потому как «каждому досталось по куску», как говаривал Владимир Семёнович ВЫСОЦКИЙ.
И что мне было совсем непонятно, так это периодическое гоблинское ржание в зале. Вот этого я постичь не могу, даже в приближении.

ВСЕМ СОЗДАТЕЛЯМ СПЕКТАКЛЯ СПАСИБО ОГРОМНОЕ. Я давно не испытывала такого катарсиса, не побоюсь этого заезженного во многих смыслах слова, но по отношению к этому спектаклю оно уместно более чем.

© 1955-2016 ГУ «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»
Powered by V.Sergeevskiy