БТКФЕСТ

Жанна Радуга. Газета о Газетах. декабрь 2013

Руслан Кудашов: Любовь вытекает из «точки отчаяния»!

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный».

«А в Библии красный кленовый лист заложен на Песне Песней». Так писала в одном из своих стихотворений А. Ахматова, не раз ассоциировавшая свои чувственные переживания с любимой притчей. Накануне приближающегося католического рождества по Григорианскому календарю мы тоже полистаем эти древние страницы вместе с петербургским режиссером Русланом Кудашовым, который вопреки всяким сомнениям, ломая все стереотипы, поставил спектакль по этой удивительной книге на сцене Большого Театра Кукол. Это постановка — невероятный микс из пластических этюдов, игры света, музыки и, конечно же, древних откровенных текстов. Цитируя самого режиссера — «это был путь в неизведанное».

Руслан. Ваша постановка «Песни Песней» — довольно-таки смелый и дерзкий ход. Как вы решились поставить такую вещь?

На самом деле он не смелый и не дерзкий, просто если мы занимаемся своим делом и пытаемся его делать честно для самих себя, то мы не можем по-другому… Поэтому все, что есть в спектакле, это плод того, что мы исповедовали все это время.

Когда вы прочли это произведение первый раз?

Где-то после армии, лет в восемнадцать.

И оно не поразило вас тем, как оно диссонировало с другими книгами Ветхого Завета? Если в том же «Екклесиасте» мы видим бездну скепсиса и обреченности, то «Песнь Песней» — это какой-то гимн любви, молодости…

Я думаю, что одно из другого вытекает, поскольку понимание того, что есть любовь, вытекает из «точки отчаяния», ведь есть какие-то пределы в человеческом существе. Одно дает объем другому. У нас вначале появился спектакль «Екклесиаст», и потом уже «Песнь Песней». И несмотря на то, что они очень сильно отличаются друг от друга, они явно находятся в диалоге. Для того чтобы ощутить глубину любви, нужно понимать пропасть, стоящую с другой стороны, которая всегда нас подстерегает. Во Вселенной ведь тоже есть черные дыры, и что сильнее, пока что никому не известно. Так же и в жизни человека есть некое творящее начало и некое разрушающее.

В связи с этим невольно вспоминаешь разницу в глаголах русского и английского языков. Если в русском языке принят глагол «полюбить», «влюбиться», то в английском это будет звучать как «fall in love»? что в буквальном смысле означает «падать в любовь». Не об этом ли падении вы говорите? Ведь герои вашего спектакля тоже, по сути, «падают»…

А Мандельштам говорил, что мы должны упасть в поэзию. То есть создавать, находясь в точке знания. Падать тоже можно в разные стороны. Падение — это не обязательно падение вниз. Питер Гриф говорил о том, что как только мы начинаем говорить о любви как о чем-то понятном, мы тем самым ее уничтожаем.

И вообще, слово, произнесенное вслух, есть ложь, Руслан. А я с удовольствием прочла вашу биографию и пришла к выводу, что симбиоз кукольника и режиссера драмы породил в вас какое-то уникальное существо, с которым вы сами до конца не знакомы.

Здесь, наверное, нужно говорить о том, что мы занимаемся немного другим театром. Но он находится в стадии формирования. Я учился на актера-кукольника, и у меня есть предубеждение, что этот жанр искусства незаслуженно презираем. С другой стороны, есть легкий соблазн переключиться в драматический театр, поскольку он более благоприятен для зрителя.

Но старые театральные формы начинают себя изживать. Актеры часто жалуются, что на спектакли приходит «мертвый зритель», иногда только для того, чтобы посидеть под кондиционером.

Мне кажется, что дело здесь не в формах, а в чем-то другом. Дело в понимании того, чем ты занимаешься. Если ты реально для себя хочешь понять, кто ты, то театр для этого прекрасное средство. И когда это понимание самого себя становится реальным, формы становятся не важны. А та дорога, которой ты идешь, начинает «требовать» от тебя. И идти нужно путем незнания, что является не очень внятным моментом для многих. В этом смысле ты не угождаешь публике, а исследуешь себя, но мне кажется, что именно это -самое главное.

Тем не менее, публику вы держали в невероятном напряжении на протяжении всего спектакля «Песнь Песней». Я специально наблюдала за залом.

Мы работаем… И надо сказать, что детский репертуар, который идет в театре, — он заставляет работать еще больше. Либо ты вырабатываешь принципы, которые должны держать детскую аудиторию, либо нет. А зал взрослый — это «цветочки» по сравнению с детским. Ребенок требует такой смысловой и ритмической плотности, которая взрослому залу и не снилась. Вообще же, как говорит режиссер Питер Брук, самое страшное, что может случиться со спектаклем, — это его премьера. Одно дело, когда ты сам создаешь что-то, другое — встреча со зрителем, который начинает что-то менять (даже в самом спектакле). Спектакль — это прежде всего диалог со зрителем, и если последнего не возникает, нужно искать свои ошибки. Не угождая зрителю, необходимо сделать так, чтобы тот энергетический поток, который от него исходит, не разрушил бы спектакль. А в «Песни Песней» мы имеем невероятно сложный язык, поэтому актеры должны быть убедительны на двести процентов. Если мы немного «не дожимаем», все моментально разваливается, как карточный домик.

Что было самым сложным в работе с актерами? Был ли какой-нибудь камень преткновения?

К этому языку не все актеры готовы. Даже мои ученики. Соблазн драматического театра слишком велик! Но несколько человек все равно оставались верны идее и своими этюдами доказывали это. И вдруг (это было в самый первый прогон) все разбилось о зрительское неприятие. Это был шок! Но мои товарищи быстро меня реанимировали, началась работа, в ходе которой произошли некоторые сокращения. Иногда в спектакле нужно сделать пару резких движений, и очень многое встает на свои места. То есть то, что видели вы — это версия, отредактированная самим зрителем.

Руслан. Спектакль получился интернациональным. Его можно показать в любом уголке планеты, и его все поймут. Кстати, в зале было очень много иностранцев.

Наверное, это достигнуто благодаря тому, что мы очень упорны в своем труде, к нам стал ходить «свой» зритель.

Вы родились под знаком Рыб. Древние астрологи изображали этот знак двумя рыбками, плывущими в противоположные стороны, что говорит о невероятной противоречивости рожденных по этим знаком. Вы чувствуете в себе эти противоречия? Ваши «рыбки» дружат?

Не всегда. Но пока удается перерабатывать эти противоречия и создавать что-то хорошее, тогда можно это пережить. С другой стороны, я понимаю, что есть Вселенная, которая дает жизнь, и есть черные дыры, которые уничтожают все вокруг. И то, и другое существует. Есть вера в творца, и есть атеизм.

Мне кажется, ребятам с вашего курса очень повезло, что они попали к вам в мастерскую.

Не знаю, повезло ли им. Ведь в этом театре они не имеют такой популярности, как их сверстники. Наш театр все равно стоит на «обочине». И они не очень ощущают, что у нас какой-то особенный театр. Хотя для меня это — мой путь, который в моменты озарения мне становится ясен. Хотя я могу заблуждаться и терять это ощущение.

В вашей постановке любовь имеет три цвета: белая, красная и черная. Вы можете это прокомментировать?

Это, собственно, то, с чего вы начали: «Falling in love» — падение в любовь. Героиня олицетворяет третье лицо между мужчиной и женщиной (Любовь).

И естественно, что вначале она незапятнанная, белая, чистая. Затем она приобретает жизненный цвет, цвет граната, цвет страсти, цвет крови. А затем наступает момент взрыва сверхновой… Сверхновая взрывается, дает возможность новой жизни, но сама погибает. Точно так же она уходит из жизни человека. Из какого-то неведения, чистоты, первозданности проходит жизнь и затем уходит либо в небытие, либо к Богу, как тот же самый Соломон в «Екклесиасте» говорит: «Плоть уходит в землю, а дух возвращается к Богу, откуда он и пришел». Поскольку дух — это нечто невидимое, в спектакле он выражен черным цветом.

Еще у вас в постановке есть интереснейший персонаж. Это бабка, которая бичует розгами молодых и саму любовь. Кто она? Возмездие?

Бабка — это смерть, символ небытия.

Находясь в гардеробе после спектакля, я слышала множество других трактовок в отношении персонажей, и каждый человек трактует увиденное на свой лад. То есть сам зритель тоже выступает в роли невидимого режиссера. Вы с самого начала хотели, чтобы было так?

Возможно, это одна из задач современного искусства, и не я это открыл. То есть, когда ты делаешь шаг в неизведанное, результат получается непредсказуемым. Когда мы начинали эту историю, мы действительно не знали, чем это все закончится! И поэтому совершенно естественно, что сам зритель вовлекается в это творческое поле. И если мы задаем такую штуку, которая начинает работать внутри зрителя, — это хорошо.

Как я поняла, в постановке вы больше руководствовались интуитивными методами, нежели рациональными.

Конечно, здесь много интуитивного, но было и нечто, подвергающееся анализу.

Руслан, а не кажется ли вам, что в нашем обществе сейчас наблюдается дефицит любви? И как доказательство — огромное количество молодых людей в зале, которые хотят что-то для себя переосмыслить.

Это очень приятно слышать. И когда идет момент вхождения в непознанное, ты вторгаешься в область взаимосвязей всего сущего. Подобие этого происходит и в научном мире, в квантовой физике и т.д. Поэтому это не просто твое движение, это движение к взаимосвязям. Что касается дефицита любви, я абсолютно с этим согласен. Возможно, происходит некая подмена ценностей ввиду вседозволенности. Ввиду превратного понимания свободы отношений, теряются очень важные, основополагающие вещи. В любви очень важна верность, ответственность, забота. Это простые вещи, которые стали как бы смешны в нашем обществе.

Что вы можете сказать относительно освещения СМИ постановки «Песни Песней»?

С одной стороны, я не жалуюсь, с другой — хотелось бы большего. Что касается телевизионного освещения — это не тот спектакль, о котором можно сказать быстро. А они делают это примерно так: «О… Царь Соломон поласкал Суламиту веткой хлопка, и поехали…» Для них характерно вытягивание какого-то фрагмента, который не имеет особого значения в данной постановке. Хотя я понимаю, что нужно как-то работать с публикой и как-то ее заманивать.

И напоследок, какой диагноз вы поставите СМИ?

Я думаю, что СМИ сегодня идут на поводу у публики. Это самое страшное.

© 1931-2017 СПбГБУК «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»