На главную

Евгений Бабушкин. PRO Сцениум. 2012. май. №9-10 (131-132). C. 10

Театр, где кукол жалко

Есть в Петербурге чудо — Большой театр кукол. Рекламы не дает, стоит в стороне от метро и привычных театральных маршрутов, известен куда меньше всяческих парадных Мариинок. В 2006 году самым молодым главным режиссером Петербурга стал Руслан Кудашов — он возглавил БТК в 34 года и подарил прекрасной труппе жизненно необходимое: смелую и сильную режиссуру Четыре его спектакля разных лет — четыре шедевра на сцене БТК. Лауреаты и номинанты множества премий — впрочем, это неважно. Суровый Кудашов за мирской славой не гонится, тем более, что место в истории театра он себе уже обеспечил. 

«Потудань», 2000 год 

Песок, луч света и три простые, как будто грубо и небрежно сделанные куклы с огромными глазами и лицами христианских мучеников. Красноармеец Никита Фирсов, его умирающая подруга Люба и его отец. Прозрачная, грустная, совсем еще не страшная платоновская «Потудань» — курсовая работа студента Руслана Кудашова. Двенадцать лет назад молодой режиссер, еще без печати гения на сердитом лбу, нащупал основы своего искусства. Театр Кудашова от начала и до наших дней— это простые материалы в натуральном виде: горсть песка, обрезок жести, кусок стекла, завитки стружки. Осененные неземной грустью деревянные лица: куклы, которых жалко. Элементы театра теней, ясные и завораживающие, как наскальная живопись. Строгие мизансцены, отсылающие к композициям ранних православных икон. Аскетичное искусство.

Люди у Кудашова — не кукловоды, а актеры театра кукол. Это важно. Они всегда на сцене, рядом с куклой, охраняют ее или мучают, или испытывают. Они не прячут рук, напротив, руки в спектакле на равных правах с куклами. Рука разрывает песок и проводит реку, где раньше не было реки, и плывут в ладони лодочкой по Потудани влюбленные. Постоянное актерское присутствие задает вертикаль, дополнительное измерение происходящего: что внизу, то и наверху. Маленький Никита признается маленькой Любе в любви — и актер прижимает актрису к груди. Такова «Потудань» — спектакль, поманивший обещанием не античного, но христианского катарсиса. Любовь-то безгранична, намекает Кудашов.

«Холстомер», 2008 год 

«Холстомер» — это Толстой в начале своего религиозного поиска, довольно поздний и невыносимо нравоучительный. История пегого мерина с барской конюшни — аллегория человеческих мытарств — в основе имеет прием остранения: мир собственничества и стяжательства глазами лошади, глазами существа, не знающего слова «мое». Этот же прием использовал и усилил Кудашов — нечеловеческий взгляд, искажающий пропорции не только социальных явлений, но и самих предметов. Спектакль ошеломляет визуальным рядом и ходульность толстовского текста становится незаметна. Огромная лошадиная голова с инопланетным взором — тростевая кукла в полсцены, чудесная лошадь-мать глазами жеребенка. Крохотная неуклюжая марионетка — малютка-пегий как он видит себя сам, нелепый и беспомощный. Страшное шекспировское «животное с двумя спинами» — театр теней на фоне прожектора-луны — любовные игры матери. Громадина с клоком бороды вместо лица — кучер. Мир с точки зрения лошади.

Лишь лошадь удостаивается Царства Небесного, куда не пускают богатых духом и разжиревших верблюдов. Кудашов сохранил и приумножил аллегоризм Толстого: ворота конюшни одним движением трансформируются во врата Рая, грязные мужики, мучители Пегого — в ангелов. И Холстомер, некогда самый быстрый мерин в округе, получает свой пропуск в вечность и уходит в белый контровый свет, слепящий зрителей. Уже человек, а не кукла.

«Покаяние и прощение», 2011 год 

Пройдя Толстого, Кудашов двинулся вглубь русской классики, обнаруживая глубинные религиозные мотивы в привычных текстах. «Покаяние и прощение» — дилогия по мотивам Пушкина. Куклы тут другие: утонченные, с рюшечками и оборочками, да и усадебный быт 19 века детализирован, пунш подносят в крошечном бокальчике, до невозможности салонно и трогательно. Меж тем, на кукольных лицах все та же спокойная иконописная скорбь. Легкомысленную «Метель», похожую на модный французский анекдот, режиссер превратил в мистерию о заблудшей душе, а «Станционного смотрителя», пушкинский парафраз Библии, обнажил до притчи о блудном сыне. Спектакль аллегоричен по-средневековому: яблоко, предложенное случайному гостю, становится плодом с древа познания, у Дуни Выриной лицо измученной Евы с Гентского алтаря, а сад, где объясняются Маша и Бурмин — Эдем до грехопадения. Но есть и ад: Петербург. Ширмы с грохотом рубят сценическое пространство и маленький станционный смотритель попадает в страну равнодушных Гулливеров — по сцене маршируют актеры, затаптывая хрупкую куклу.

Пропорции здесь искажены еще сильней, чем в «Холстомере»: взять хоть яблоко, основной символ спектакля — оно громадное, настоящее, в три кукольные головы. Стали сильней и религиозные, даже мистические мотивы: это не игривый пушкинский случай заносит судьбы метелью, это бесы — актеры, вставшие во весь свой страшный рост — поворачивают сани не туда. Здесь окончательно сформировалась кудашовская театральная метафизика: кукла — человек, а кукольник — представитель высших сил. Иногда бес с ножницами, но чаще — рука в луче света рука, дарующая прощение вслед за покаянием.

«Екклесиаст», 2012 год 

Настоящему мастеру тесно в своем мастерстве, и в последние годы Кудашов ставит все меньше кукольных спектаклей и все больше пластических, и не со старыми актерами БТК, а со своими учениками. «Маугли», «Человек поющий», «Ромео и Джульетта»... однажды он в своих метафизических поисках должен был добраться и до библейских текстов, из коих Книга Екклесиаста, или Проповедника — самая страстная и поэтичная. Тем удивительней, что в спектакле слов почти нет — лишь изредка звучат обрывки механистичной, повседневной речи. Полторы дюжины юношей и девушек молча возятся в песке. Он покрывает сцену ровным слоем, превращая ее то в песочницу, то в Синайскую пустыню. Хор человеческой суеты, в котором каждый Екклесиаст, у каждого соло: короткий танец, пластический рассказ, пантомима о тщете сущего. Конечно, и бесы тут как тут — с капиталистической ухмылкой приторговывают песком, но это какие-то очень человечные и мелкие бесы.

Ничего лишнего: песок, лампочки, свисающие с потолка — намек на нити марионеток — и люди. Игры, в которые играют люди — древние, базовые человеческие ритуалы. Рождение. Инициация. Ухаживание. Свадьба. Похороны. Всему найдено пластическое решение, и хотя молодые студенты-кудашовцы нередко движутся вразнобой, это только добавляет спектаклю очарования: детская, безоговорочная увлеченность процессом игры. Тем сильнее, контрастнее работает рефрен спектакля: бег на месте и люди, бессильно падающие в песок. Все эти игры — суета сует, в полном соответствии с книгой Екклесиаста.

По языку последний спектакль Кудашова строго пластический, но по принципам— кукольный. Ведь у Кудашова всякий человек — кукла, хорошо сделанная марионетка, мнимо свободная в движениях и подвешенная к небу на тонких ниточках. Лишь бы не оборвались. Иначе — кроваво-красный свет, заливающий сцену, и конец спектакля.

© 1955-2016 ГУ «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»
Powered by V.Sergeevskiy