Спектакль Железо

Настя Бушуева. MaskBook. 2012. 1 апреля

Интервью с Алевтиной Торик

В одном из интервью вы сказали, что такая классика, как «Колобок», «Три поросенка» – это интересно и сложно. Почему?

Потому что каждый раз по-новому. У меня уже три «Колобка», три разных режиссера, три разных подхода и три разных мировоззрения. Сложно, потому что его столько раз ставили, это вечная история, и каждый раз нужно найти что-то близкое для себя.

А в этот раз какие особенности были?

В этот раз все произошло так быстро, как-то очень легко; у нас девиз по жизни, что все должно быть легко и непринужденно. Этот «Колобок» тоже родился легко и непринужденно. Мы просто уже так много работаем в театре, ставили Гоголя, Пушкина, произведения серьезные. Вот как-то так судьба распорядилась, что нужно было поставить «Колобка». Мы собрались – три театральных «монстра»: Руслан Кудашов и два художника, которые с ним давно работают – и после всех этих пушкиных, гоголей сильно задумались, но поставили. Оказалось, в общем-то, не легче, чем все остальное. Родился Колобок совершенно случайно: сидели в мастерской, колесо увидели. Колесо? Ну, может быть. А что такое колесо? Это от прялки колесо. Может быть, прялку? И вот так все как-то вдруг состыковалось хорошо, буквально за один час. Что прялка – это уже как мироздание. Потом эти все нитки – у прялки есть такая штука, где крепится пух, из которого тянут нитку, и пух – это небо, облака. Оттуда ниточка жизни, и из нее получается основа жизни – это колобок. Потому что если вязаная жизнь, то значит основа – это нитки. И вот все так закрутилось от этого колеса прялочного старого – очень быстро и, главное, легко.

А насколько легко воспринимается спектакль детьми?

Спектакль очень короткий, это его большое преимущество. Маленькая история, все довольно динамично: колесо крутится, зверушки бегают, погоня оправдана кручением колеса, поэтому мне кажется, дети нормально это все воспринимают. Они так хорошо сами играют и верят; вот у меня ребенок маленький, она думает, что это у нее есть какой-то персонаж, и в него верит. В спектакле такой принцип актерского существования задан, что они не играют, а просто делают дело перед нами. Вот они берут носок, и это у них волк. Как родители с детьми. Мне такой принцип очень нравится, здесь он срабатывает, если они вдруг не начинают наигрывать. Они прядут, и потом у них получаются варежки, носки. И за тридцать минут это не успевает надоедать ни маленьким, ни взрослым. Потом, наверное, важен этот милый финальный момент, когда каждому ребеночку раздают по маленькому колобочку, и они забирают их себе.

Как вы работаете с куклой, когда появляется идея? Вы ее зарисовываете, лепите?

Всегда по-разному, конечно, обычно зарисовывает художник. В «Колобке», честно говоря, даже не зарисовывалось. Взялась вот эта прялка с нитками, и все сразу стало гармонично и понятно, какие должны быть куклы. Самое главное в спектакле – решить, что за мир ты выстраиваешь. У нас мир вязаный получился. И все вязаные предметы обыгрываются. Не потому что «давайте-ка мы сделаем вязаный спектакль», а потому что оно так сошлось. Нужно было показать модель мироздания на нитках и вязаных вещах. Почему Лиса его съела? Потому что ей нужен был материал. Она же вязаная, а здесь клубок, вот она и съест клубок. Родилась идея, что волк – это носок. И мы пошли на рынок все втроем, два художника и режиссер, стали смотреть носки, варежки, шапки. И накупили так много всего – у нас до сих пор все лежит – и из готовых вещей уже сшили, что-то добавили.

Что для вас кукла?

Я их делаю с радостью, получаю очень большое удовольствие в процессе, вообще работа замечательная у меня. Потом, когда кукла оживает и начинает нравиться кому-то еще – это прекрасно. Художник более счастливый творец, чем режиссер: режиссер сделал спектакль, и у него он как бы в воздухе. Пока спектакль идет, можно привести кого-то, сказать: «Посмотрите, вот я сделал», не идет – и не покажешь никому. А у художника, если спектакль не идет, то эскизы и куклы все равно существуют. Про «Колобка» мы просто сделали спектакль за счет своего накопленного творческого багажа. Интересно было сделать такое с этим режиссером, с молодыми актерами. Что получилось – оценили, дали «Софит», на «Маску» выдвинули. Хотя мы параллельно делали спектакль, который для нас более ценный, более затратный в моральном, творческом плане – Пушкина мы делали. Но этот спектакль не выдвинули.
Это очень трудно – поставить «Колобка» после «Пира во время чумы» Пушкина, и очень интересно. На самом деле, когда я поступила в Театральную Академию на художника-постановщика театра кукол, мне казалось, что я уже все знаю, умею рисовать. Но наш педагог первый год занималась тем, что отучала нас от мысли, что мы все знаем и умеем. Она даже нас просила брать карандаш по-другому или в другую руку, то есть она нас возвращала к уровню ребенка, очищала нас. Долго не могли мы понять, боролись с этим, будучи студентами, а сейчас я понимаю, что имелось в виду. Вот «Колобок» – это то же самое для нас было, своего рода подъем до уровня детства, не опускание, а наоборот.

В других спектаклях, сделанных с Русланом Кудашовым, такой же принцип совместного творчества режиссера и художника?

Всегда по-разному. Изначально, это его идея; если ему что-то предлагаешь, и он это не чувствует – он это не делает. Он делает только то, что чувствует. Поэтому, конечно, в основном от него все идет. Но сейчас, мне кажется, он уже готов и предложения слушать. Кажется. Все меняется. Если он не знает, как ставить, он не будет думать. Это приходит к нему, и он говорит: «Я знаю, как делать вот это» – и все. И, может быть, мы даже делаем все совсем не так, как он думал изначально, но это должно родиться в нем. Руслан, наверное, ставил больше спектаклей для взрослых. Он и сам в этом признается, что ему для детей сложнее даются спектакли. Он очень серьезно ко всему подходит. И это, наверное, правильно.

© 1931-2017 СПбГБУК «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»