На главную

Алексей Ставицкий. Pro-сцениум. 2009. декабрь. №21-22

Прикольный Вильям

Спектакль «Шекспир-лаборатория», ставший результатом студенческих упражнений курса Руслана Кудашова – одна из самых ярких премьер текущего года. Кудашов и Яна Тумина образуют тандем, способный увлечь любого нерадивого студента Театральной Академии. И энергия спектакля, искрящаяся, пульсирующая в каждой секунде сценического времени, - только подтверждает это.

Молодые актеры пробегаются сразу по нескольким пьесам английского классика так, словно это не Шекспир, а Виктор Пелевин. И дело тут не только в клиповой манере постановки, но и в специфическом подходе к самому смыслу используемой драматургии.

Шуршащий полиэтиленовый занавес распахивается, и мы видим ведьминский шабаш и ворожбу на веревочках, она сменяется плясками одинокой девушки вокруг бумажной куклы. Если зрителю непонятно, что речь идет о Макбете, Лире или его дочерях - сие донесут титры. Впрочем, отсылки к той или иной пьесе в некоторых этюдах не слишком нужны, поскольку последние являются картинками самоценными, рахат-лукум глазу твоему. Вот, скажем, сцена мужского нарциссизма, в которой группа парней хвастаются платками – то ли подарками дам, то ли самими дамами – платки взмывают в воздух, мнутся, сладострастно втаптываются в землю… В другом фрагменте «лица кавказской национальности» рисуют себе любимых женщин на стенах и устраивают сцену ревности, перепутав, где – чья. Это не Камеди клаб, это фантазии на темы «Отелло». Зритель смеется, но к серьезному размышлению его вернут если и не сами этюды, то, по крайней мере, лекции Мераба Мамардашвили, чей голос доносится саундтреком на протяжении всего спектакля. Но будут ли это мысли о шекспировских героях?

Третьекурсники Кудашова демонстрируют дивную пластику и навыки обращения с предметным миром, а шекспировские коллизии тут лишь повод для развертывания молодой театральной мысли. Ее заведомая ювенильность и некоторое амикошонство по отношению к Вильяму нашему Шекспиру обладают и сильными, и слабыми сторонами. Сила в самой дерзости, наполняющей премьеру стопроцентным драйвом. Таков, например, танец Офелии, по приказу выходящей на танец как на работу. Почти без перерывов она вновь и вновь пробует выплясать саму себя, удержаться на носочках, устоять пред невидимым роком. Здесь, без сомнения, есть образ, но можно ли вытанцевать под Bjork или Prodigy шекспировские характеры – большой вопрос.

В Москве в Музыкальном театре им. Станиславского и Немировича-Данченко не так давно ставили «Гамлета» В. Кобекина с либретто А. Застырца, написанным на молодежном сленге конца девяностых. Ничего удивительного. Смахивать пыль с классических произведений – вечная забава режиссеров любого возраста и происхождения. И все же Шекспир – отдельная история, здесь узловой момент всей мировой драмы. Вот и спектакль Кудашова в очередной раз дает повод задуматься о судьбе и смысле трагедийного жанра.

Насколько современному «человеку играющему» необходимы шекспировский пафос, конфликт между долгом и волей, героизированная страсть? Может быть, достаточно двух-трех опорных эмоций, вынутых из контекста пьесы? В таком молодежном прочтении содержание неизбежно травестируется или опредмечивается, сводится к символу или картинке, мало что оставляющей от первоисточника. Вот три актера выставляют стол впритык к первому ряду зрительного зала и начинают разыгрывать магнитами вихрь булавок. Вот появляются две отдельные булавки, такие беззащитные на общем фоне. Все, достаточно, - два клана, Монтекки и Капулетти, история Ромео и Джульетты нам показана в лицах. Требовать большего в данном случае, может быть, неуместно. Радует уже то, что карта невербального театрального Петербурга расширяется, а его адепты проникают на самые разнообразные площадки.

Трехчасовая длительность спектакля могла бы навести на мысль об эпическом масштабе постановки. На самом же деле это время скорее отражает работоспособность и фантазию актеров и режиссеров (ее же мы лицезрим и в следующей постановке той же команды – «Мы» по Замятину).

Три блока миниатюр с двумя антрактами – много, долго, и главное - растяжимо до бесконечности, ведь небольших сценок «по мотивам» может быть сколько угодно, талантливых и не очень. Поклонники «театра художника» и всевозможных сценических экспериментов могли и не ждать «чего-нибудь эдакого» от студентов Академии. И ценность обращения к визуальному театру в случае с «Шекспир-лабораторией» не столько в начальном освоении мира кукол и бытовых предметов, сколько в самом желании создать программный спектакль, совершить поступок средствами непсихологического театра. Такой спектакль может стать клипом, скороговоркой, СТЭМом, чем угодно, но для поддержания жизни в нем необходимо желание молодежи прыгнуть выше головы. В этом им не откажешь. Здесь есть и нечто большее - удивление перед миром. То самое удивление, с которого, по словам Мамардашвили, может начаться философия.

© 1955-2016 ГУ «Санкт-Петербургский Большой театр кукол»
Powered by V.Sergeevskiy